Неточные совпадения
Да скажи, кабы он получше платил за труды, так и Янко бы его не
покинул; а мне везде
дорога, где только ветер дует и море шумит!
Когда же полковой писарь подал условие и гетьман приложил свою властную руку, он снял с себя чистый булат,
дорогую турецкую саблю из первейшего железа, разломил ее надвое, как трость, и
кинул врозь, далеко в разные стороны оба конца, сказав...
—
«Счастливый путь, сосед мой
дорогой!»
Кукушка говорит: «а свой ты нрав и зубы
Здесь
кинешь, иль возьмёшь с собой?» —
«Уж
кинуть, вздор какой!» —
«Так вспомни же меня, что быть тебе без шубы».
Отец с матерью опять свели детей в лес и их там бросили, и опять мальчик с пальчик
кидал по
дороге крошки хлеба.
Когда отец с матерью повели детей в лес, мальчик с пальчик шел сзади всех и все брал по одному камушку из кармана и
кидал на
дорогу.
Савельич явился меня раздевать; я объявил ему, чтоб на другой же день готов он был ехать в
дорогу с Марьей Ивановной. Он было заупрямился. «Что ты, сударь? Как же я тебя-то
покину? Кто за тобою будет ходить? Что скажут родители твои?»
— Помоги, человек добрый, мешки снесть! кто-то колядовал, да и
кинул посереди
дороги. Добром разделимся пополам.
Он был уверен, что его чувство к Катюше есть только одно из проявлений наполнявшего тогда всё его существо чувства радости жизни, разделяемое этой милой, веселой девочкой. Когда же он уезжал, и Катюша, стоя на крыльце с тетушками, провожала его своими черными, полными слез и немного косившими глазами, он почувствовал однако, что
покидает что-то прекрасное,
дорогое, которое никогда уже не повторится. И ему стало очень грустно.
Кузина твоя увлеклась по-своему, не
покидая гостиной, а граф Милари добивался свести это на большую
дорогу — и говорят (это папа разболтал), что между ними бывали живые споры, что он брал ее за руку, а она не отнимала, у ней даже глаза туманились слезой, когда он, недовольный прогулками верхом у кареты и приемом при тетках, настаивал на большей свободе, — звал в парк вдвоем, являлся в другие часы, когда тетки спали или бывали в церкви, и, не успевая, не показывал глаз по неделе.
Прежде всего тороплюсь
кинуть вам эти две строки, в ответ на ваше письмо, где вы пишете, что собираетесь в Италию, в Рим, — на случай, если я замедлю в
дороге.
Падало царство Татьяны Марковны, пустел дом, похищено ее заветное,
дорогое сокровище, ее гордость, ее жемчужина! Она одна бродила будто по развалинам. Опустела и душа у ней! Дух мира, гордости, благоденствия
покинул счастливый уголок.
Так-то, Огарев, рука в руку входили мы с тобою в жизнь! Шли мы безбоязненно и гордо, не скупясь, отвечали всякому призыву, искренно отдавались всякому увлечению. Путь, нами избранный, был не легок, мы его не
покидали ни разу; раненные, сломанные, мы шли, и нас никто не обгонял. Я дошел… не до цели, а до того места, где
дорога идет под гору, и невольно ищу твоей руки, чтоб вместе выйти, чтоб пожать ее и сказать, грустно улыбаясь: «Вот и все!»
Гаев. Друзья мои, милые,
дорогие друзья мои!
Покидая этот дом навсегда, могу ли я умолчать, могу ли удержаться, чтобы не высказать на прощанье те чувства, которые наполняют теперь все мое существо…
— Молоденьки еще, сударь, про такие важнейшие, можно сказать, дела таким родом толковать, — насупившись,
кинул сердитое слово Марко Данилыч и даже в сторону отворотился от
дорогого гостя.
— Слушайте хозяина, гости
дорогие, — на собак
покидайте одни кости, остальное сами доедайте, чтоб на столе у меня все было чистехонько.
Матушка, однако ж, задумывается на минуту. Брань брата, действительно, не очень ее трогает, но угроз его она боится. Увы! несмотря на теперешнюю победу, ее ни на минуту не
покидает мысль, что, как бы она ни старалась и какое бы расположение ни выказывал ей отец, все усилия ее окажутся тщетными, все победы мнимыми, и стариково сокровище неминуемо перейдет к непочтительному, но
дорогому сыну.
А если не нароет он на Ветлуге
дорогой казны?.. Пропадай тогда жизнь бедовая, доля горькая!.. А если помимо Ветлуги выпадут ему несметные деньги, во всем обилье, житье-бытье богатое?.. И если за такую счастливую долю надо будет
покинуть Настасью Патаповну… забыть ее, другую полюбить?..
Думается Марьюшке, с ума нейдет у Фленушки, как бы скорей повидаться с молодцами, что стояли у въездных ворот Бояркиных. Огнем горит, ключом кипит ревнивое сердце Устиньи, украдкой
кидает она палючие взоры на притомившегося с
дороги Василья Борисыча и на дремавшую в уголке Парашу.
— Да скоро ль вы переносите? — хлопотала Виринея около Анафролии и келейных работниц. — Совсем келью-то выстудили. Матушка и без того с
дороги иззябла, а вы тут еще валандаетесь… Иное бы что и в сенях
покинули.
— Не забудь же нас, убогих, не
покинь святую обитель… Ох ты, любезненькой мой!.. Постой-ка, я на
дорогу бутылочку тебе в сани-то положу… Эй, отец Спиридоний!.. Положи-ка в кулечек облепихи бутылочки две либо три, полюбилась давеча она благодетелю-то, да поляниковки положь, да морошки.
Михаил Мемнонов, по прозвищу Бушуев, сделался и для меня и для моих товарищей как бы членом нашей студенческой семьи. Ему самому было бы горько
покидать нас. Отцу моему он никогда не служил, в деревне ему было делать нечего. В житейском обиходе мы его считали"мужем совета"; а в
дороге он тем паче окажется опытнее и практичнее всех нас.
Наконец наступила счастливая минута, когда и я
покидал тихий городок, оставшийся позади в своей лощине. А передо мной расстилалась далекая лента шоссе, и на горизонте клубились неясные очертания: полосы лесов, новые
дороги, дальние города, неведомая новая жизнь…
Себя автор называл не иначе, как «сиротой — дворянином», противника — «именующимся капитаном» (мой дядя был штабс — капитаном в отставке), имение его называлось почему-то «незаконно приобретенным», а рабочие — «безбожными»… «И как будучи те возы на
дороге, пролегающей мимо незаконно приобретенного им, самозванцем Курцевичем, двора, то оный самозванный капитан со своей безбожною и законопротивною бандою, выскочив из засады с великим шумом, криком и тумультом, яко настоящий тать, разбойник и публичный грабитель, похватав за оброти собственных его сироты — дворянина Банькевича лошадей, а волов за ярма, — сопроводили оных в его, Курцевича, клуню и с великим поспехом
покидали в скирды.
Весь остальной день и всю
дорогу в Шестово сластолюбивые мечты об Александрине не
покидали головы Николая Леопольдовича.
Александра Яковлевна только что встала, и в утреннем негляже казалась утопающей в волнах тончайшего батиста и
дорогих кружев, сквозь которые в подобающих местах просвечивало ее выхоленное, атласное, розовое тельце. С тех пор как мы
покинули ее в Шестово, она пополнела и посвежела, красивое личико приобрело выражение большей самоуверенности и даже игривого нахальства. Она сидела, грациозно откинувшись на спинку chaise-longue и капризно играла миниатюрными ножками, обутыми в шитые золотом китайские туфельки.
На другой день, с почтовым поездом, я возвращался в Петербург.
Дорогой я опять слышал «благонамеренные речи» и мчался дальше и дальше, с твердою надеждой, что и впредь, где бы я ни был, куда бы ни
кинула меня судьба, всегда и везде будут преследовать меня благонамеренные речи…
Подкова на
дороге валяется — он ее за пазуху спрячет (найденная подкова предвещает счастие); бумажку кто-нибудь обронил, окурок папироски — он и их поднимет; даже клочок навоза
кинет в телегу и привезет домой.
Максим,
покидая родительский дом, не успел определить себе никакой цели. Он хотел только оторваться от ненавистной жизни царских любимцев, от их нечестивого веселья и ежедневных казней. Оставя за собою страшную Слободу, Максим вверился своей судьбе. Сначала он торопил коня, чтобы не догнали его отцовские холопи, если бы вздумалось Малюте послать за ним погоню. Но вскоре он повернул на проселочную
дорогу и поехал шагом.
Покинув вокзал Северной
дороги, они поехали по малолюдным улицам, по берегу обводного канала и окраинам Парижа.
Дождик сеялся все мельче и мельче, солнце заиграло на мгновение. Елена уже собиралась
покинуть свое убежище… Вдруг в десяти шагах от часовни она увидела Инсарова. Закутанный плащом, он шел по той же самой
дороге, по которой пришла Елена; казалось, он спешил домой.
…Ему приятно к нам ходить, я это вижу. Но отчего? что он нашел во мне? Правда, у нас вкусы похожи: и он, и я, мы оба стихов не любим; оба не знаем толка в художестве. Но насколько он лучше меня! Он спокоен, а я в вечной тревоге; у него есть
дорога, есть цель — а я, куда я иду? где мое гнездо? Он спокоен, но все его мысли далеко. Придет время, и он
покинет нас навсегда, уйдет к себе, туда, за море. Что ж? Дай Бог ему! А я все-таки буду рада, что я его узнала, пока он здесь был.
Круглая площадка, на ней — небольшой садик, над головами прохожих вьется по столбам
дорога, по
дороге пробежал поезд, изогнулся над самым заливом и побежал дальше берегом, скрывшись за углом серого дома и
кинувши на воду клуб черного дыма.
В Москве было подобных домов несколько: при Варсонофьевском монастыре, куда первый Лже-Дмитрий велел
кинуть тело царя Бориса Годунова, при церкви Николы в Звонарях, при Покровском монастыре, у ворот которого лежало на
дороге тело первого Лже-Дмитрия, пока его не свезли за Серпуховскую заставу и не сожгли в деревне Котлах, и на Пречистенке, у церкви Пятницы Божедомской.
К тому ж силы меня
покидают: долго ли смертному часу застигнуть на
дороге? и тогда немудрено, что всекраснейшее, всероссийское солнце скроется от очей наших и
покинет государство в сиротстве и скорбех.
Куда ни
кинул глазами, это все единственно; везде путь-дорога — гуляй знай!..
Еще одно усилие. Если во мне остались какие-нибудь силы на то, чтоб самой, без всякой мужской помощи, подняться и постичь все, что будет для него
дороже меня, — я стану учиться, я совершу чудеса, да, чудеса, только бы меня не
покидала вера в самое себя! Другого исхода мне нет. На него я не могу надеяться. Он оставит меня у своего pot-au-feu, как только я отдамся ему, с надеждой на его поддержку.
Ночь делалась темнее и темнее; и Ольга, ухватясь за своего друга, с ужасом
кидала взоры на дальний монастырь, внимая гулу и воплям, разносимым по полю возрастающим ветром; вдруг шум колес и топот лошадиный послышались по
дороге; они постепенно приближались и вскоре подъехал к нашим странникам мужик в пустой телеге; он ехал рысью, правил стоя и пел какую-то нескладную песню.
Был уже поздний час и луна стояла полунощно, когда Я
покинул дом Магнуса и приказал шоферу ехать по Номентанской
дороге: Я боялся, что Мое великое спокойствие ускользнет от Меня, и хотел настичь его в глубине Кампаньи. Но быстрое движение разгоняло тишину, и Я оставил машину. Она сразу заснула в лунном свете, над своей черной тенью она стала как большой серый камень над
дорогой, еще раз блеснула на Меня чем-то и претворилась в невидимое. Остался только Я с Моей тенью.
Настоящее мгновение мое похоже было на то, когда человек
покидает навсегда свой дом, жизнь доселе покойную, безмятежную для далекого неведомого пути и в последний раз оглядывается кругом себя, мысленно прощаясь с своим прошедшим, а между тем горько сердцу от тоскливого предчувствия всего неизвестного будущего, может быть сурового, враждебного, которое ждет его на новой
дороге.
Она была в этот день в хорошем расположении духа. Она решила через какие-нибудь два-три месяца
покинуть не только Петербург, но и Россию, и уехать со своей ненаглядной дочерью, со своей
дорогой Иреной, за границу, в Италию. Она поручила уже комиссионерам исподволь подыскивать ей покупателя на дачу — всю же обстановку как дачи, так и петербургской квартиры она решила поручить продать с аукциона. Подведя итоги, она была довольна крупной суммой своего состояния.
Прошло несколько минут в глубоком молчании. Ижорской не спускал глаз с мелкого леса, в который
кинули гончих. Ильменев, боясь развлечь его внимание, едва смел переводить дух; стремянный стоял неподвижно, как истукан; один Рославлев повертывал часто свою лошадь, чтоб посмотреть на большую
дорогу. Он решился, наконец, перервать молчание и спросил Ижорского: здоров ли их сосед, Федор Андреевич Сурской?
Бегушев поклонился m-me Меровой с некоторым недоумением, как бы не понимая, зачем его представляют этой даме, а m-me Мерова
кинула только пристальный, но короткий на него взгляд и пошла, безбожнейшим образом волоча длинный хвост своего
дорогого платья по грязному полу сеней…
Изо всех городов, сел и деревень обширной матушки-Руси стали стекаться по первому зову правительства молодые и старые запасные солдаты. Они
покидали свои семьи, престарелых родителей, жен и детей, бросали полевые работы, оставляя неубранным хлеб на полях, чтобы стать в ряды русских войск, готовившихся к защите чести
дорогой России и маленького славянского королевства.
Выехал я, наконец, в путь с Кузьмою и начал вояж благополучно. Скоро увидел, что не нужно было обременять себя таким множеством съестного. Везде по
дороге были села и города, следовательно, всего можно было купить; >но Кузьма успокоил меня поговоркою:"Запас беды не чинит, — не на
дороге, так на месте пригодится". Однако же, от летнего времени, хлеб пересох, а прочее все испортилось, и мы должны были все
кинуть. Находили, однако же, все нужное по
дороге, и Кузьма всегда приговаривал:"Абы гроши — все будет".
Но вот уже потянулся туман в вышину, глубокие колеи
дороги, налитые водою, отразили восход, а он все еще не
покидал своего места и не сводил глаз с
дороги.
Мужички
покинули соседа и снова пустились в погоню по
дороге…
В конце концов, утка все-таки издохла, и мы ее
кинули на
дороге, а сами поехали дальше. Несколько дней шел густой пушистый снег, покрывший на три четверти аршина и лед, и землю. Он массами лежал на деревьях и порой падал с них комьями, рассыпаясь мелкою пылью в светлом воздухе.
Никто не мог себе вообразить, какая опасность встретила Аполлинария, но все его
покинули и бросились бежать вон из леса на поляну, а потом, не оглядываясь назад, — дальше, по
дороге к дому.
Надежда не
покидала, однако, Акулину; еще накануне своей свадьбы всю ночь провела она на коленях, умоляя святых угодников защитить ее, укрепить ее духом. Но, как на беду, в воскресенье утром Иван Гаврилович ни разу не вышел из хором, и Акулина, выжидавшая его за сараем, могла только видеть, как коляска помчала его вместе с барынею по
дороге в церковь.
Любуясь ее движениями и голосом, я вдруг стал чувствовать удовольствие от того, что она не в ладах живет с мужем. „Хорошо бы сойтись с ней!“ — мелькнуло у меня в мыслях, и эта безжалостная мысль остановилась в моем мозгу, не
покидала меня во всю
дорогу и улыбалась мне всё шире и шире…